XX век. Любить по-русски: 1900–1929

В XX веке в России была насыщенная программа: войны, революции, голод, стройки, вожди, разоблачения и периодические обещания, что совсем скоро жить станет хорошо.

Но даже в самые ответственные исторические моменты люди продолжали заниматься совершенно несвоевременными вещами. Влюблялись, ревновали, изменяли, женились не на тех, рожали детей, прятали любовников, подглядывали за соседями и ждали, когда наконец уснут родственники.

Секс не прекращался ни во время смены власти, ни во время пятилетки, ни во время борьбы за нравственность. Просто условия постоянно менялись. В одном десятилетии женщине выдавали жёлтый билет, в другом её ставили голой в центре парка и вкладывали в руку весло. Потом приходилось ждать медленного танца, добывать красивое бельё через знакомых, печатать голые фотографии в ванной или смотреть «Эммануэль» в помещении, где утром занимался кружок кройки и шитья.

К концу века страна окончательно устала делать вид, что ничего такого не происходит. Секс вышел из квартир, санаториев и тёмных фотолабораторий, занял газетные киоски, ресторанные сцены, телевизор и телефонную линию с поминутной оплатой.

Посмотрим, как в России на протяжении ста лет люди пытались заниматься самым обычным делом в условиях, которые почти никогда нельзя было назвать заурядными.

1900-е. Проститутке — билет, приличной женщине — корсет

В XX век Российская империя вошла с твёрдым убеждением: секс — занятие стрёмное, но при хорошем делопроизводстве вполне управляемое.

Проституция имела врачей, комитеты, журналы регистрации, установленные дни осмотра и особый документ, который в народе называли жёлтым билетом.

Официально это был заменительный билет со смотровой книжкой. Обычный паспорт у женщины забирали. На первой странице ей сообщали:

«Смотровая книжка заменяет для публичных женщин паспорты их».

Книжку полагалось носить с собой, регулярно показывать врачу и предъявлять по требованию клиента. Женщина должна была вовремя сообщать полиции о переезде, болезни и желании покинуть заведение. Империя заботилась о нравственности так тщательно, что подробно объясняла проститутке, когда мыться и куда являться по вторникам. Клиенту отдельной памятки не выдавали. Предполагалось, что он и без инструкции умеет снять брюки и уйти.

Жёлтый билет иногда называют разрешением на профессию, но это слишком бодрая формулировка. Проституцию терпели при условии полного подчинения врачебно-полицейскому надзору. Женщина получала возможность работать без постоянного риска ареста, расплачиваясь паспортом, регулярными осмотрами и правом полиции знать, где она живёт.

В 1901 году официальная статистика насчитала в империи около 2400 домов терпимости, где работали свыше 15 тысяч женщин. И это только зарегистрированная часть рынка. Одиночки, тайные притоны, содержанки, прислуга, подрабатывавшая с постояльцами, и женщины, принимавшие клиентов в меблированных комнатах, в красивую государственную таблицу не помещались . В 1903 году правила надзора снова упорядочили: минимальный возраст подняли до 18 лет для самостоятельной работы и до 21 года для дома терпимости.

Получалась удивительная конструкция. Официально общество презирало падшую женщину. Практически к ней были приставлены врач, полицейский и чиновник. Падение требовало хорошей организации.

Содержательница дома терпимости обеспечивала работниц жильём, едой, отоплением, бельём и одеждой, забирая за это значительную часть заработка. Уйти формально разрешалось, но платье и обувь могли принадлежать заведению. Свобода начиналась у двери и внезапно выясняла, что выйти на улицу не в чем.

Особенно трогательно выглядело право клиента потребовать смотровую книжку. Мужчина приходил развлекаться, а получал возможность ознакомиться с медицинской документацией. В такие минуты публичный дом ненадолго превращался в регистратуру, только халаты были короче и очередь двигалась быстрее.

В деревне билет не требовался

Если городскую сексуальную жизнь хотя бы пытались записывать, то внутри большой крестьянской семьи многое оставалось семейным делом. А семейное дело в Российской империи часто означало, что государству лучше не вмешиваться, соседям всё известно, женщине деваться некуда.

Молодая жена обычно приходила в дом мужа и оказывалась под властью большака — главы семьи. Он распоряжался хозяйством, деньгами, работой, едой и людьми, находившимися под одной крышей. Муж мог уйти в солдаты или на заработки. Его жена оставалась со свёкром.

В некоторых местностях существовало снохачество — связь хозяина дома с женой собственного сына. Называть это своеобразной формой свободной любви не стоит: свобода распределялась между участниками крайне неравномерно. Свёкор владел хозяйством. Сноха зависела от него почти во всём.

В конце XIX века князь Вячеслав Тенишев создал Этнографическое бюро, собиравшее сведения о повседневной жизни крестьян. Его программа включала около пятисот вопросов: семья, работа, вера, ссоры, наказания, любовь, брачные отношения. Благодаря корреспондентам сохранились рассказы, которые приличная литература предпочитала обходить на цыпочках.

Одна женщина из Калужской губернии объясняла положение снохи очень просто:

«Как она откажет ему, когда он проходу ей нигде не даёт — ни дома, ни в поле, ни на овине?»

Если женщина сопротивлялась, хозяин мог сделать её жизнь невыносимой, обвинить перед сыном, заставить работать больше, лишить поддержки. Иногда отношения начинались с прямого насилия, а затем превращались в зависимость, из которой уже не было удобного выхода.

При этом снохачество не являлось всеобщей и одобряемой нормой русской деревни. Его осуждали церковь, закон и сами крестьяне. В разных губерниях отношение различалось, но подозреваемого могли назвать блудником или срамником, высмеять, устроить семейный скандал.

Иногда расследование начиналось из-за неожиданно хорошего поведения свёкра. Если он меньше гонял сноху на работу, лучше кормил и редко ругал, соседи видели в этом серьёзный повод насторожиться. Деревня не верила в бескорыстную доброту, особенно со стороны мужчины, распоряжавшегося хлебом.

Молодёжь могла прийти под окна и закричать:

«Свёкор-батюшко хорош, ручки в пазушку положь».

Это был деревенский анонимный канал новостей. Авторы меняли голоса, сообщение доставлялось непосредственно адресату, а удалить комментарий можно было только вместе с окном.

Снохачество постепенно уходило вместе с большой неразделённой семьёй, рекрутчиной и прежней властью большака. Но на рубеже веков оно ещё напоминало: внутри правильной, венчанной и внешне благополучной семьи женщина могла быть защищена хуже, чем официально зарегистрированная проститутка.

У проститутки хотя бы имелась книжка, где было написано, что она может уйти.

Приличная женщина: грудь вперёд, дыхание по возможности

Женщина из хорошего общества обходилась без жёлтого билета. Её тело контролировали с помощью семьи, репутации, одежды и огромного количества пуговиц.

В начале века силуэт собирал корсет. Он поддерживал грудь, затягивал талию, разворачивал плечи и помогал платью принять форму, которую природа сама почему-то не предусмотрела. Сохранившиеся музейные корсеты шили из плотной ткани, снабжали косточками, шнуровкой и ремнями. Надевать их в одиночку было неудобно. Снимать, вероятно, тоже, но здесь уже открывались возможности для сотрудничества.

Идеальная женщина начала века выглядела так, будто грудь и ягодицы стремились покинуть помещение в разных направлениях, а талия осталась между ними исключительно из чувства долга.

Тело почти полностью скрывала одежда. Именно поэтому возбуждать могла любая мелочь: приподнятый подол, тонкая щиколотка, расстёгнутая перчатка, прядь волос, слишком долгий взгляд. Мужчина получал минимум информации и дальше работал самостоятельно.

Мода вообще отлично понимала человеческую психику. Чем надёжнее спрятан предмет, тем больше желающих узнать, что находится внутри. Если женщина надевала несколько слоёв белья, корсет, нижнюю юбку, ещё одну нижнюю юбку, платье и жакет, мужчина воспринимал это как приглашение к длительному исследовательскому проекту.

Голая женщина размером с открытку

Пока приличная женщина застёгивалась, фотографическая промышленность уже начала её понемногу раздевать.

На рубеже XIX–XX веков открытка стала массовым предметом. На ней печатали города, соборов, котят, артистов, цветы и красивых женщин. В первой четверти XX века женский образ занял одно из главных мест в открыточной культуре, а вместе с ним широко разошлась эротическая тематика.

Это далеко не всегда была полная нагота. Женщина могла лежать на диване в комбинации, показывать чулок, кокетливо прикрывать грудь тканью или смотреть на фотографа так, будто одежда исчезнет сразу после окончания выдержки.

Отдельно существовали французские и немецкие карточки для более решительного зрителя. Их привозили из-за границы, продавали неофициально, показывали друзьям и хранили там, куда жена, мать или квартирная хозяйка вроде бы не должны заглядывать.

Открытка стала первым карманным эротическим экраном.

Изображение не двигалось. Новые фотографии не появлялись при движении пальца. Зато одна карточка могла обслуживать мужскую компанию годами. Её рассматривали внимательно, передавали осторожно и возвращали владельцу, потому что утрата подобного файла резервной копией не предусматривалась.

В доме могла висеть икона. В ящике письменного стола лежала полуголая парижанка. Между ними сохранялся мир, пока никто не путал места хранения.

«Санин»: человек, которому не стыдно

В 1907 году в журнале «Современный мир» появился роман Михаила Арцыбашева «Санин».

К этому времени русский литературный герой обычно много страдал. Он размышлял о судьбе России, чувствовал вину перед народом, спорил с Богом, собирался изменить жизнь и ближе к вечеру уставал.

Санин вёл себя подозрительно. Он хотел жить сейчас, любил телесное удовольствие, не преклонялся перед общественной моралью и полагал, что человек сам вправе решать, как распорядиться собой.

О красивой молодой женщине он говорит:

«Ей хочется всё изведать, всё перечувствовать… Ты только посмотри на неё и пойми!»

Для начала XX века этого оказалось достаточно. Роман обвиняли в аморализме и порнографии, обсуждали в печати, переводили за границей; вокруг него возникали судебные разбирательства. Появилось слово «санинство», обозначавшее жизнь ради удовольствия и освобождение от нравственных обязательств.

Самое раздражающее в Санине заключалось даже не в том, что он вступал в связи. Русская литература и раньше знала мужчин, которые умели оказаться в чужой спальне. Но прежний герой после этого хотя бы мучился, пил, стрелялся, уезжал на Кавказ или делал женщине предложение, способное испортить жизнь обоим.

Санин не считал наслаждение преступлением, за которое автор обязан выписать наказание в последней главе.

Правда, его свобода оставалась преимущественно мужской. Мужчина мог объявить общественные правила глупостью и отправиться дальше. У женщины оставались беременность, репутация, зависимость от семьи и очень ограниченный набор способов начать жизнь заново.

В романе именно это и происходит: мужчины рассуждают о свободе, а женщина пытается понять, что делать с последствиями их философии.

Первое десятилетие нового века получилось довольно честным.

Государство выдавало проститутке документ. Общество затягивало приличную женщину в корсет. Крестьянская семья отдавала молодую жену под власть хозяина дома. Фотограф продавал мужчине карточку с парижанкой. Писатель выпускал героя, который объявлял желание естественным.

Все говорили о нравственности.

Каждый думал о своём.

1910-е. Вера Холодная смотрит, Распутин уже всё испортил

В десятые годы общество получило сразу два новых эротических впечатления.

С экрана на него смотрела Вера Холодная. Из газет — Григорий Распутин.

Первая почти ничего не делала. Второй, судя по газетам, успевал всё и со всеми.

Женщина, которой хватало взгляда

Вера Холодная пришла в кино в 1914 году. Кинематограф тогда ещё не умел говорить, зато уже прекрасно умел показывать красивую женщину крупным планом.

Холодная была создана для этой техники. Большие тёмные глаза, бледное лицо, чуть приоткрытые губы, медленные движения. Она могла несколько секунд смотреть в сторону, и зрительный зал уже понимал: эта женщина любит, страдает, скрывает страшную тайну и к концу фильма, скорее всего, умрёт.

Современный зритель привык, что актриса для привлечения внимания должна выйти из бассейна, снять платье, станцевать возле шеста или хотя бы опубликовать фотографию из ванной. Вере Холодной хватало ресниц.

Воспоминания о ней сильно разнятся. Одни современники называли её великой актрисой, другие замечали, что играла она довольно однообразно. Режиссёр и сценарист Алексей Каплер вспоминал:

«Киноактриса с большим обаянием, но с очень бедной нюансами киноигрой».

Для популярности нюансов оказалось достаточно. Поклонники пересматривали фильмы по несколько раз. Каплер писал, что многие ходили на одну картину «раз по пять, а то и больше». В эпоху, когда фильм нельзя было остановить, перемотать и внимательно рассмотреть лицо актрисы, приходилось снова покупать билет.

На экране Холодная обычно любила неподходящего мужчину, получала письмо, страдала возле камина и смотрела так, будто за кадром ей только что сообщили о невозможности совместной ипотеки.

Фильмы назывались соответственно: «Дети века», «Миражи», «Жизнь за жизнь», «У камина», «Молчи, грусть, молчи». Уже по афише становилось понятно, что весёлого вечера не будет.

В «У камина» героиня изменяет мужу, любовник погибает, а она сама умирает от горя. Картина пользовалась таким успехом, что получила продолжение. Публика снова пришла посмотреть на женщину, которая уже умерла в предыдущей серии. Русский кинематограф рано понял: если героиня нравится зрителям, смерть не должна мешать прокату.

Большая часть фильмов Веры Холодной не сохранилась. Сегодня о её власти над зрителями приходится судить по нескольким уцелевшим лентам, фотографиям, открыткам и воспоминаниям людей, которые видели её лицо на огромном белом полотне.

Александр Вертинский посвятил ей песню «Ваши пальцы пахнут ладаном». Холодной не понравился похоронный оттенок текста, и она попросила убрать посвящение. Вертинский согласился. После её смерти вернул.

Это был идеальный роман десятых годов: мужчина заранее написал женщине красивую песню на смерть, женщина попросила не торопить события, а события всё равно не послушались.

Холодная умерла в Одессе в 1919 году, прожив всего двадцать пять лет. К этому времени она уже стала первой настоящей русской кинозвездой — женщиной, которую миллионы мужчин никогда не встречали, но были совершенно уверены, что понимают её печаль.

Муж — на фронте, Вертинский — в гостиной

За экранной трагедией у Веры Холодной шла вполне настоящая семейная история.

Её муж Владимир Холодный ушёл на фронт добровольцем. В 1915 году его тяжело ранили под Варшавой. Вера оставила съёмки и поехала ухаживать за ним. Позднее в её жизни возник Александр Вертинский. Принёс письмо от мужа и после этого стал бывать в доме постоянно. По воспоминаниям, он мог часами сидеть в гостиной, смотреть на Веру и молчать.

Треугольник выглядел достойно немого кино. Муж лежит после ранения. Певец сидит на стуле и страдает. Жена хранит верность и снимается в картинах об изменах.

Никто не произносит лишних слов, потому что подходящего звука всё равно ещё не изобрели.

Первая мировая война вообще заставила миллионы людей строить отношения на расстоянии. Мужчина находился на фронте, женщина — дома, между ними ехало письмо. Иногда несколько недель. За это время можно было успеть влюбиться, поссориться, помириться и обнаружить, что адресат уже переведён в другую часть.

Письма заменяли разговор, прикосновение и совместную жизнь. В них рассказывали о здоровье, деньгах, детях, ревности и тоске. Самые личные строки старались писать так, чтобы их не пришлось обсуждать с военной цензурой, соседями по казарме и родственниками, которые первыми забирали почту.

Война вообще плохо уважает частную жизнь. Она сначала разлучает людей, затем читает их письма.

Одни женщины годами ждали мужей. Другие узнавали о гибели. Кто-то начинал новые отношения, кто-то возвращался домой и обнаруживал, что семья научилась жить без него. Официальная нравственность продолжала говорить о вечной супружеской верности, но реальная жизнь уже состояла из огромного количества историй, которым не находилось места в церковных правилах.

Распутин: мужчина, о котором все всё знали

Если Вера Холодная создавала желание взглядом, то Григорий Распутин обходился репутацией.

К десятым годам вокруг него существовала полноценная эротическая вселенная. Поклонницы, сеансы духовного исцеления, объятия, бани, поцелуи, рестораны, пьяные выходки, тайные комнаты, императрица, фрейлины и бесконечные женщины, которых он якобы сначала вводил в грех, а потом от греха же и очищал.

Какая часть этих историй правдива, установить почти невозможно.

Историк Александр Эткинд замечал, что документы о Распутине тонут в выдумках, слухах и политической пропаганде. Его сексуальная биография создавалась одновременно полицией, газетами, врагами двора, поклонниками, карикатуристами и самим Распутиным, который не особенно старался выглядеть скромнее.

Василий Розанов ещё при жизни Распутина писал:

«Странник утонул в море анекдотов о нём».

Море оказалось настолько глубоким, что Распутин плавает в нём до сих пор.

Его описывали то как гипнотизёра и развратника, то как грубого мужика с удивительной властью над светскими женщинами, то как религиозного шарлатана. Практически любой политический противник царской семьи мог добавить к общей картине ещё одну даму, ещё одну баню и ещё один особенно секретный вечер.

Распутин был очень удобен. Чтобы объяснить падение авторитета монархии, не требовалось подробно говорить о войне, экономике, управлении и политическом кризисе. Достаточно было нарисовать бородатого мужика, положившего руку на колено императрице.

Сама сексуальная легенда работала лучше любого доказательства. Читателю не обязательно было знать, что именно произошло. Ему хватало мысли, что этот грязноватый сибирский мужик проходит туда, куда не пускают прилично одетых министров.

В карикатурах Распутин становился огромным, нависающим над царской четой. Николай выглядел маленьким и беспомощным. Александра Фёдоровна — зачарованной женщиной, утратившей волю. Политическая критика подавалась как семейная сексуальная катастрофа.

Россия могла простить государю слабое управление.

Но мысль, что какой-то посторонний мужик распоряжается в его спальне, переносила разговор на понятный каждому уровень.

Царь, царица и крайне неприятный слух

Особенно живучими оказались слухи о связи Распутина с императрицей.

Доказательств интимных отношений между ними нет. Сохранившиеся письма Александры Фёдоровны показывают её глубокую религиозную привязанность к Распутину и веру в его способность помогать больному наследнику. Но язык этих писем — эмоциональный, восторженный, полный нежных обращений — давал противникам двора всё необходимое.

Остальное дорисовывалось без участия императрицы.

Во время войны солдаты и горожане пересказывали истории о немецкой царице, бородатом любовнике и дворе, превратившемся в публичный дом. Политические события становились всё страшнее, зато народное объяснение оставалось удобным: наверху творится разврат, поэтому внизу всё разваливается.

В декабре 1916 года Распутина убили во дворце князя Феликса Юсупова. Сам Юсупов позднее написал эффектные воспоминания, в которых были отравленные пирожные, вино, выстрелы и почти сверхъестественная живучесть жертвы.

Эта версия десятилетиями пересказывалась как готовый киносценарий. Историки спорят о деталях убийства, а пирожные продолжают честно исполнять роль реквизита.

Распутин умер, но его сексуальная репутация пережила и его, и империю.

Развод, на который больше не требовалось разрешение Бога

Пока публика обсуждала, с кем спит Распутин, брак оставался делом церкви.

Развод в Российской империи был возможен, но требовал серьёзных оснований и долгого разбирательства. Измена, безвестное отсутствие, неспособность к супружеской жизни, ссылка, уход в монашество — семейная жизнь должна была потерпеть официально подтверждённую катастрофу.

Просто сказать «мы больше не можем находиться в одной комнате» было недостаточно.

После Октябрьской революции новая власть взялась за семью почти сразу. В декабре 1917 года вышел декрет о расторжении брака. Первый пункт звучал удивительно коротко:

«Брак расторгается вследствие просьбы обоих супругов или хотя бы одного из них».

Столетия религиозной, семейной и юридической тяжести уместились в одно предложение. Для развода больше не требовалось доказать, что супруг исчез, изменил, сошёл с ума или ушёл в монастырь. Достаточно было желания одного человека прекратить брак.

Следом вышел декрет о гражданском браке. Российская республика признавала обязательным брак, зарегистрированный государством. Церковное венчание становилось личным делом супругов. Можно было сходить в церковь, можно было не ходить. Для закона теперь имел значение отдел записей актов состояния.

Революция впервые объяснила священнику, что он больше не главный человек на свадьбе.

Для женщины это означало огромный сдвиг. Она получила возможность выйти из брака по собственной просьбе. Муж больше не обладал пожизненным правом удерживать её рядом только потому, что когда-то они стояли перед алтарём и родственники хорошо погуляли.

Разумеется, один декрет не превращал женщину в независимого человека. Ей по-прежнему были нужны жильё, деньги, работа и способ прокормить детей. Уйти от мужа на бумаге стало легко. Найти после этого комнату в переполненном городе революция пока не обещала.

Но дверь уже открылась.

Женщина собирается жить сама

Вместе с революцией в большую политику вошли женщины, которые говорили о любви, браке и теле без обычного придыхания.

Инесса Арманд ставила вопрос о том, почему нравственность предъявляет к мужчине и женщине совершенно разные требования. Александра Коллонтай писала о зависимости жены от мужа, неоплачиваемом домашнем труде и праве женщины самой распоряжаться своей жизнью.

Для страны, где приличная женщина ещё недавно должна была спрашивать разрешение семьи почти на всё, это звучало чрезвычайно смело.

Правда, революционеры довольно быстро обнаружат, что личная свобода создаёт много неудобных вопросов. Может ли коммунист ревновать? Нужно ли хранить верность? Обязан ли человек жениться после близости? Кому принадлежат дети? Сколько времени допустимо тратить на любовь, если ещё не закончен мировой переворот?

Ответы начнут искать уже в следующем десятилетии.

Десятые завершились красиво и страшно.

Вера Холодная молча смотрела с экрана. Распутин утонул в слухах о собственных похождениях. Миллионы мужчин находились на фронте, миллионы женщин ждали писем. Церковный брак потерял прежнюю власть, а развод внезапно уместился в короткое заявление.

Империя рухнула.

Люди продолжили влюбляться.

Теперь им предстояло выяснить, как именно следует заниматься этим при социализме.

1920-е. Любовь освободили и немедленно посадили на цепочку

После революции выяснилось, что старую семью было разрушить гораздо проще, чем придумать новую.

Церковь от брака уже отодвинули, развод упростили, женщина получила право сама уйти от мужа. Молодые люди услышали слова «свободная любовь» и довольно быстро сосредоточились на самом простом смысле выражения.

Оставалось решить несколько практических вопросов. Нужно ли жениться после первой ночи? Куда девать ревность? Кто будет растить детей? Сколько партнёров допустимо иметь сознательному пролетарию? И главное: почему после уничтожения буржуазной морали человек всё равно болезненно реагирует, когда его любимая женщина уничтожает её вместе с соседом по комнате?

Ответы искали в декретах, статьях, коммунальных квартирах, диспутах и чужих постелях. Иногда сразу во всех местах.

Аборт разрешили. Бабку-повитуху попросили отойти

В ноябре 1920 года Наркомздрав и Наркомюст РСФСР приняли постановление «Об охране здоровья женщин». За спокойным названием скрывалось решение, которого тогда не существовало ни в одной другой стране: женщина могла бесплатно прервать беременность в советской больнице.

Первый пункт сообщал:

«Допускается бесплатное производство операции по искусственному прерыванию беременности в обстановке советских больниц».

Операцию разрешалось делать только врачу. Акушерку или бабку, взявшуюся за аборт, предполагалось лишать практики и отдавать под суд. Врач тоже попадал под суд, если проводил операцию частным образом ради заработка.

Советская власть вовсе не объявляла аборт прекрасным способом провести свободный вечер. В преамбуле постановления говорилось о тяжёлых последствиях подпольных операций, которые женщины делали из-за нужды, бесправия и страха перед рождением ещё одного ребёнка. Государство признавало очевидное: запрет не прекращает аборты. Он просто переносит их из больницы в комнату, где у бабки есть таз, крючок и уверенность, что всё как-нибудь обойдётся.

Россия стала первой страной, где женщина получила возможность прервать беременность легально и бесплатно по собственному решению. Правда, больниц, врачей, лекарств и свободных коек всё равно не хватало. Революция успела дать право быстрее, чем построить место, где им можно воспользоваться.

Для женской жизни это был огромный поворот. Секс впервые переставал автоматически означать: родишь, потому что деваться некуда.

Мужчины тоже могли оценить нововведение. Теперь после фразы «у меня задержка» у них появлялась ещё одна надежда, кроме срочной командировки.

Брак можно было даже не зарегистрировать

В 1926 году появился новый Кодекс законов о браке, семье и опеке. Он по-прежнему признавал государственную регистрацию главным способом оформить семью, но некоторые права возникали и у людей, живших вместе без печати ЗАГСа.

То есть гражданин мог годами называть женщину «товарищем по комнате», а закон уже начинал подозревать, что отношения у них несколько глубже жилищного вопроса.

Фактический союз приходилось доказывать: совместное проживание, общее хозяйство, переписка, содержание друг друга, признание перед окружающими. Получался своеобразный брак, о котором супруги могли не договориться, зато соседи всё давно подтвердили.

Революционное законодательство пыталось защитить женщину, которую мужчина после нескольких лет совместной жизни внезапно объявлял случайной знакомой. Теперь одной фразы «мы просто делили керосинку» могло оказаться недостаточно.

Стакан воды, которого Коллонтай никому не наливала

Главным сексуальным лозунгом эпохи стала теория стакана воды.

Смысл её обычно пересказывают так: при социализме удовлетворить половое желание должно быть так же просто, как выпить воды. Захотел — попросил. Получил — поблагодарил. Стакан по возможности вернул.

Автором теории назначили Александру Коллонтай. Это очень удобно: женщина, революционерка, рассуждала о любви и разводилась с мужьями — кому ещё приписать превращение страны в большую общественную спальню?

Только Коллонтай такой теории не формулировала.

Она действительно выступала против брака как экономической ловушки, в которой жена зависит от мужа, ведёт хозяйство, рожает детей и оплачивает право на существование неоплачиваемым трудом. Она хотела освободить любовь от собственности и двойной морали, разрешавшей мужчине многое из того, за что женщину выбрасывали из приличного общества.

Но чистая физиология её не устраивала. Она различала «бескрылый Эрос» — простое телесное влечение — и «крылатый Эрос», где к желанию добавляются нежность, уважение, душевная связь и способность увидеть в партнёре человека.

Коллонтай писала:

«Любовь-товарищество — это идеал, который нужен пролетариату».

Даже любовь она всё равно снабдила словом «товарищество». Без него чувство, видимо, выглядело недостаточно революционно.

Её текст «Дорогу крылатому Эросу!» вышел в 1923 году. Коллонтай рассуждала о мире, где человек способен любить без права собственности на другого. Отношения мужчины и женщины должны были строиться на равенстве, солидарности и свободе, хотя последнее слово читатели запомнили особенно хорошо.

Теория стакана воды жила отдельно от Коллонтай, но оказалась гораздо популярнее её настоящих идей. Объяснять товарищу «крылатый Эрос» долго. Сказать «да это как попить» можно по дороге в общежитие.

Ленину теория не понравилась. По воспоминаниям Клары Цеткин, он называл её «совершенно немарксистской и сверх того противообщественной». Жажду, объяснял Ленин, конечно, нужно утолять, но нормальный человек всё-таки не станет пить из грязной лужи или из стакана, которого уже касался десяток губ.

Вождь мировой революции внезапно заговорил как санитарный врач в заводской столовой.

При этом спорил он в основном не с Коллонтай, а с упрощённой идеей, которая гуляла среди молодёжи. Стакан оказался вымышленным, зато следы губ на нём обсуждали вполне серьёзно.

Голые люди едут в трамвае

Самым буквальным способом избавиться от буржуазной морали стало общество «Долой стыд!».

О его деятельности сохранилось мало надёжных документов, а значительная часть рассказов пришла из поздних и часто враждебных воспоминаний. Однако в Москве и некоторых других городах действительно появлялись люди, выходившие на улицу без одежды или с одной лентой через плечо.

На ленте было написано: «Долой стыд!»

Обнажённость объявляли естественным состоянием человека, одежду — признаком лицемерия, собственности и старого мира. Голый гражданин должен был символизировать свободу, равенство и окончательную победу над портными.

Один из мемуаристов вспоминал, как совершенно обнажённый оратор провозглашал:

«Мы, коммунары, не нуждаемся в одежде, прикрывающей красоту тела!»

Публика внимательно выслушала программу, после чего оратора избили. В другой раз группа нагих сторонников движения вошла в трамвай, а одетые пассажиры начали покидать вагон, ругаясь и отплёвываясь.

Эксперимент показал, что народ готов отказаться от царизма, помещиков и частной собственности.

От брюк — пока нет.

В 1925 году общество уже публично критиковали партийные руководители, милиция стала прекращать его акции, а врачи напомнили, что голое тело в московском климате особенно свободно от тепла. Движение исчезло так же быстро, как возникло.

Но образ остался великолепный: страна ещё не успела обеспечить людей отдельными квартирами и приличной одеждой, а самые передовые граждане уже решили, что одежда вообще не понадобится.

Двенадцать заповедей: половой акт проводить экономно

К середине десятилетия партия начала подозревать, что любовная свобода отнимает у молодёжи слишком много времени.

В 1924 году психиатр Арон Залкинд опубликовал «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата». Это был воспитательный текст, никакой юридической силы он не имел. Зато звучал так, будто где-то уже существует уполномоченный по проверке частоты половых актов.

Залкинд рекомендовал воздерживаться до социальной и биологической зрелости, не менять часто партнёров, избегать кокетства, помнить о будущем ребёнке и выбирать объект любви с учётом классовой целесообразности.

Одна из заповедей гласила:

«Половой акт не должен часто повторяться».

Насколько часто — не сообщалось. Видимо, сознательный пролетарий должен был почувствовать норму самостоятельно и остановиться, когда начинал отставать выпуск чугуна.

Флирт Залкинд тоже не одобрял. Ухаживания, кокетство и специальные способы завоевания партнёра считались лишней тратой энергии.

Получалось, что к женщине следовало подойти прямо и сообщить:

— Товарищ, испытываю глубокую всестороннюю симпатию. Классовых противоречий между нами не обнаружено. Предлагаю конечное звено цепи сложных переживаний.

После этого женщина, вероятно, должна была проверить партийный билет и выключить свет.

Самая важная заповедь появлялась в финале: класс имеет право вмешиваться в половую жизнь своих членов, если этого требует революционная целесообразность.

Революция освободила человека от старой морали и вскоре обнаружила, что свободный человек ведёт себя совершенно безответственно. Он ревнует, выбирает партнёра не по классовому происхождению, слишком часто повторяет половой акт и иногда даже кокетничает.

Пришлось снова вмешиваться.

«Комсомолка не имеет права отказать»

С двадцатыми связана знаменитая фраза:

«Комсомолка не имеет права отказать комсомольцу».

Её часто выдают за настоящий лозунг или официальное правило молодёжной организации. Никакого постановления с такой формулировкой не существовало.

Но возникла она не на пустом месте. В молодёжной среде действительно обсуждалась мысль, что отказ от близости может считаться мещанством, а сексуальное желание сознательного товарища заслуживает удовлетворения. В печати появлялись рассуждения мужчин, воспринимавших новую мораль прежде всего как свободный доступ к женщинам.

Равноправие снова получилось очень удобным для одной стороны.

Мужчина объявлял старую нравственность уничтоженной и требовал близости. Женщина, отказавшая ему, рисковала прослыть буржуазной недотрогой. Если соглашалась и беременела, решать последствия революционного эксперимента ей предстояло в основном самостоятельно.

Старый мир требовал от женщины беречь целомудрие.

Новый иногда требовал немедленно его отдать.

Чубаровщина

21 августа 1926 года в Ленинграде произошло преступление, после которого разговор о свободных нравах перестал быть смешным.

Двадцатилетнюю работницу пуговичной фабрики Любовь Белову вечером схватили возле Чубарова переулка, потащили в сквер завода Сан-Галли и подвергли групповому изнасилованию. К нападению присоединялись другие мужчины. Девушке удалось добраться до милиции только под утро. Большинство подозреваемых задержали в тот же день.

Суд начался в декабре. Процесс получил огромную огласку, на заводах собирали подписи с требованием сурового наказания. Семерых подсудимых приговорили к расстрелу, часть наказаний затем смягчили, остальные получили длительные сроки и отправку в лагеря. Само слово «чубаровщина» стало обозначать групповое сексуальное насилие и хулиганскую власть мужчин над женщиной.

Советская пресса представила процесс как борьбу нового общества с разложившимися хулиганами. Но дело обнажило более неприятную вещь. Революционные слова о свободе могли соединяться со старым представлением, что женщина обязана мужчине своим телом.

Преступники не были теоретиками свободной любви. Они были насильниками. Однако атмосфера, в которой женский отказ объявляли мещанством, предоставляла им удобный язык оправдания.

Чубаровское дело стало границей. После него власть всё чаще говорила уже не об освобождении желаний, а о дисциплине, семье, контроле и правильном поведении.

Когда сексуальная революция оказалась способна причинять реальные травмы, государство решило, что пора снова застегнуть верхнюю пуговицу.

Два мужчины, одна женщина и одна кровать лишняя

В 1927 году Абрам Роом снял фильм «Третья Мещанская». За границей его выпускали под значительно более понятным названием — «Кровать и диван».

Из провинции в Москву приезжает Владимир. Жить ему негде, поэтому старый фронтовой товарищ Николай пускает гостя в свою тесную комнату. Там же живёт жена Николая, Людмила.

Николай относится к ней как к удобному предмету домашнего хозяйства. Владимир проявляет внимание, водит в кино, разговаривает. Людмила влюбляется в гостя. Муж временно перебирается на диван, а товарищ занимает его место в кровати.

Некоторое время трое взрослых людей живут в одной комнате, пытаясь построить новую форму отношений при очень старом дефиците жилплощади.

Любовный треугольник прекрасно помещается в просторном французском доме, где каждый может эффектно уйти в отдельную спальню. В московской комнате он превращается в инженерную задачу.

Кому сегодня спать на диване? Кто ставит чайник? Может ли бывший муж пользоваться общим одеялом? Следует ли новому мужчине чинить примус?

Потом Людмила беременеет. Кто отец, неизвестно. Оба мужчины готовы продолжать эксперимент, пока женщина обслуживает их быт. Когда дело доходит до ребёнка, выясняется, что свободная любовь опять распределила свободу преимущественно между мужчинами.

Они отправляют Людмилу на аборт. В клинике она видит мать с младенцем, передумывает и уезжает из Москвы одна.

Это был редкий финал для эпохи: женщина не выбирает одного из мужчин.

Она выбирает поезд.

«Третья Мещанская» показала секс без царской спальни, борделя, преступления и великой страсти. Он происходил в тесной комнате, рядом с тазом, примусом, диваном и мужчинами, уверенными, что новый быт почему-то должна организовать женщина. Фильм вышел в 1927 году и стал одной из самых смелых бытовых картин раннего советского кино.

Революция разрешила жить втроём.

Квадратных метров на это не добавила.

Есенин: целуй, пока всё не кончилось

В двадцатые о сексе говорили декретами, медицинскими терминами и партийными заповедями.

Есенин говорил проще.

В его любовной лирике женщина не превращалась в товарища по строительству нового быта. Там были губы, руки, тело, ревность, усталость, измена, пьянство и постоянное ощущение, что наслаждение заканчивается быстрее, чем человек успевает его удержать.

В 1925 году он написал:

Ну, целуй меня, целуй,
Хоть до крови, хоть до боли.
Не в ладу с холодной волей
Кипяток сердечных струй.

Тут уже есть всё, чего не хватало советским рассуждениям о правильной половой жизни: желание, тело, боль и полное отсутствие намерения предварительно обсудить классовое происхождение партнёрши.

А дальше Есенин прямо объясняет, зачем вся эта спешка:

Опрокинутая кружка
Средь весёлых не для нас.
Понимай, моя подружка,
На земле живут лишь раз!

Никто не вспоминает о возможности зарождения ребёнка. Класс не вмешивается. Половой акт, вероятно, может повториться чаще, чем рекомендовал Залкинд.

Есенинская любовь почти всегда уже стоит возле выхода. Он целует женщину и одновременно чувствует смерть, прощание, будущую измену или собственную неспособность остаться.

Советский мужчина мог никогда не открыть книгу по сексологии. Зато он знал, что целовать следует до крови, а жить на земле действительно придётся только один раз.

Поэзия давала половому воспитанию то, чего не хватало медицинским брошюрам: причину вообще раздеваться.

Маяковский: огромное тело не знает, куда себя деть

У Маяковского любовь выглядела мускулисто.

Есенин входил в комнату усталым, красивым и уже немного обречённым. Маяковский врывался туда целиком — рост, голос, ревность, пальто, страдания, улица и несколько миллионов непричастных граждан.

Он писал о любви как о физической аварии. Огромное тело мешало самому себе. Сердце горело, пальцы сжимали телефон, лоб плавил стекло, женщина находилась где-то с другим, а поэт должен был продолжать существовать в городе, который почему-то не прекращал движение.

Поэма «Про это» вышла в 1923 году во время очередного кризиса его отношений с Лилей Брик. Современников раздражало, что поэт выставил интимную жизнь напоказ. Александр Родченко оформил книгу фотомонтажами, и личная любовная катастрофа превратилась почти в агитационный плакат.

Маяковский спрашивал:

«Про что — про это?»

Название прекрасно подходило всей советской сексуальной культуре. Все знали, о чём речь. Произносить существительное пока не хотелось.

Отношения Маяковского, Лили и Осипа Бриков стали одним из самых известных любовных сюжетов эпохи. Они жили рядом, путешествовали, работали вместе и не помещались в обычную семейную формулу. При этом называть их жизнь простой и радостной «любовью втроём» слишком легко. Там были договорённости, свобода, зависимость, ревность и страдание, особенно у Маяковского.

Новая форма отношений не отменила старую боль.

Она просто рассадила её по трём стульям.

Маяковский мог писать грубо, употреблять резкие слова и превращать личное чувство в публичный скандал. Поэтому позднее ему приписали целую библиотеку матерных стихов.

Самое знаменитое из них выглядит так:

Надо мной луна,
Подо мной жена,
Одеяло прилипло к жопе,
А мы всё куём и куём детей
Назло буржуазной Европе.

Текст почти идеально изображает народного Маяковского: рубленый ритм, постель, производство и обязательная борьба с буржуазной Европой. Даже секс здесь выглядит как выполнение государственного заказа с перевыполнением плана.

Именно поэтому авторство кажется таким правдоподобным. Но в академических собраниях произведений Маяковского этого текста нет, рукопись неизвестна, надёжных свидетельств современников тоже не обнаружено. Печатать его следует как городской фольклор, десятилетиями приписываемый поэту, а не как подлинное стихотворение Маяковского.

Народу просто очень хотелось, чтобы главный поэт революции даже в постели продолжал ковать что-нибудь назло Европе.

То же случилось с Есениным. Ему приписывают матерную частушку «Ветер веет с юга», хотя исследователи не находят её в авторитетных собраниях и считают поздним фольклором.

Людям очень хотелось верить, что великие поэты тоже иногда бросали рифму на стол, расстёгивали ворот и выражались так, как выражались все остальные.

Подлинные тексты для этого желания были даже слишком хороши.

В них тело соединялось с любовью, страхом, ревностью и смертью. Народная версия оставляла тело и убирала всё, что мешало быстро рассказать стихотворение в мужской компании.

Так двадцатые и закончились.

Женщина получила право на развод и аборт. Молодёжь спорила о свободной любви. Голые коммунары заходили в трамвай. Психиатр советовал реже менять половой объект. Кино поселило двух мужчин и одну женщину в комнате. Есенин просил целовать его до крови. Маяковский превращал ревность в катаклизм.

Революция попыталась освободить любовь.

К концу десятилетия государство уже стояло рядом и внимательно смотрело, куда именно она собралась.

Читать дальше:

• XX век. Любить по-русски: 1930–1959
• XX век. Любить по-русски: 1960–1979
• XX век. Любить по-русски: 1980–1999