Мокрощёлка, малафья и Дунька Кулакова: как в СССР говорили дома о сексе

В официальном Советском Союзе люди вступали в половую связь, начинали интимную жизнь и поддерживали внебрачные отношения. В медицинских брошюрах у них имелись половые органы, в газетных фельетонах — морально-бытовая распущенность, а в заявлениях на развод — несовместимость характеров.

Но стоило врачу, журналисту или товарищу из месткома выйти из комнаты, как выяснялось, что у советского человека имелись совсем другие слова.

Он мог кинуть палку, дать за щёку, поставить женщину раком, встретиться с Дунькой Кулаковой и обнаружить, что девушка всё ещё целка. В мужской компании обсуждали малафью, залупу и передок. В общежитии знали, кто кому даёт. В армии, тюрьме, деревне и заводской курилке существовали собственные словари, иногда совпадавшие, иногда совершенно непонятные постороннему человеку.

Большинство этих слов придумали задолго до СССР. Некоторые встречались ещё в дореволюционных словарях, народных песнях и непристойных частушках. Но советские люди ими пользовались, передавали друг другу и приспосабливали к собственной жизни. Поэтому перед нами не словарь «советских изобретений», а язык, на котором в СССР говорили о том, о чём официально предпочитали молчать.

Сексуальный сленг в СССР: как говорили о сексе в курилке

Публичный советский язык отличался удивительной осторожностью. Мужчина и женщина могли «сойтись», «жить», «иметь связь» или «быть близки». Если отношения не одобряли окружающие, женщина начинала «гулять», мужчина «заводил кого-то на стороне», а оба вместе «путались».

Фраза «они живут» могла означать что угодно: снимают одну комнату, состоят в отношениях или регулярно занимаются сексом. Удобное выражение: все всё поняли, а произносить неприятное слово не пришлось.

В более прямой разговорной речи женщина давала, мужчина брал, а сам секс превращался в короткое практическое действие: переспать, перепихнуться, трахнуться, перепихон устроить. Последние слова звучали грубо и подходили не для любого общества. Зато в компании, где люди чувствовали себя свободно, они избавляли от необходимости изображать медицинскую конференцию.

Мужчина мог сказать: кинул две палки. Иногда палку «бросали», «ставили» или даже «вбивали». Значение было одно: состоялся половой акт, причём рассказчик почти всегда представлял себя главным действующим лицом.

В этом выражении хорошо слышна вся механика мужской сексуальной речи. Женщина исчезает, отношения исчезают, эмоции не предусмотрены. Остаются палка, движение и возможность похвалиться товарищам результатом.

Словом палка называли и сам половой член. Если ночь была особенно удачной, мужчина мог утверждать, что «кидал палки до утра». Проверить точность подсчётов обычно было невозможно, чем рассказчики и пользовались.

Поставить раком. Это не про рыбалку

Названия сексуальных поз в бытовой речи долго оставались простыми. Современному человеку привычны инструкции с номерами, иностранными названиями и картинками, похожими на руководство по сборке шкафа. Советскому человеку обычно хватало направления движения.

Самое известное выражение — поставить раком или дать раком. Речь шла о положении на четвереньках, когда партнёр находится сзади. Сравнение с раком возникло не из-за точного анатомического сходства, а из-за согнутого положения тела.

Выражение быстро вышло за пределы спальни. «Поставить раком» стало означать подчинить, унизить, заставить принять крайне неудобные условия. Секс здесь снова описывался как борьба, в которой один действует, а другой оказывается в подчинённом положении.

Более нейтрально говорили сзади, задом, на четвереньках. Эти выражения могли звучать и как описание положения, и как короткая инструкция, не требующая дополнительных пояснений.

Для обычной позы лицом друг к другу отдельного народного названия часто не требовалось. Это была сама собой разумеющаяся форма близости. А всё, что отличалось от неё, уже получало уточнение: сзади, сверху, стоя, на боку.

Позднее стали распространяться названия вроде «наездницы» и цифровое обозначение «шестьдесят девять», но уверенно считать их одинаково распространёнными во все советские десятилетия нельзя. В Москве конца 1980-х их могли знать прекрасно, а в небольшом городе пользовались совершенно другими словами.

Советский сексуальный язык не был единым. Он зависел от возраста, среды, региона и того, где человек получал образование: в медицинском институте, деревенской бане, армейской казарме или дворовой компании.

Французская любовь: пососать леденец за щекой

Оральный секс существовал задолго до появления глянцевых журналов, но говорили о нём так, будто в постели обязательно должен быть хозяин и тот, кого заставили.

Самым культурным выражением считалась французская любовь. Франции вообще доставалось всё, что выглядело слишком изысканным, свободным или неприличным для отечественной традиции. Французскими называли поцелуи, болезни, бельё и способы любви.

Выражение звучало почти литературно. Произнося его, человек вроде бы не говорил ничего грубого. Просто упоминал далёкую страну с несколько подозрительными нравами.

В дворовой и мужской речи обходились без географии. Говорили сосать, отсосать, дать в рот.

Существовали выражения со щекой: взять за щёку, засадить за щёку, дать за щёку. Их употребление различалось по компаниям и регионам, но образ был понятен без словаря.

Особенно изобретательным получился леденец. Мужской половой член могли называть «леденцом» или даже божьим леденцом, после чего его отправляли «за щёку». Детское кондитерское слово оказывалось в совершенно недетской ситуации.

Язык вообще любит такие столкновения. Чем грубее действие, тем более ласковое название иногда для него находят. Леденец, дружок, хозяйство — всё это звучит безопасно, пока не становится ясно, о чём именно разговаривают.

Позднее «отсоси» превратилось в универсальную форму отказа и унижения. Для её употребления уже не требовалось никакого сексуального предложения. Человек просто сообщал другому, что ничего не даст, не поможет и разговаривать дальше не намерен.

Так интимное действие стало обычным элементом конфликта — примерно как многие другие сексуальные слова, которые постепенно потеряли буквальный смысл и превратились в ругательства.

Палка, конец, прибор и двадцать первый палец

Названий мужского полового органа существовало столько, будто каждый советский мужчина обязан был придумать собственное.

Самым безопасным было слово хозяйство. Оно позволяло рассказать врачу, жене или соседу по бане о проблеме, не уточняя, что именно входит в состав этого хозяйства.

Чуть прямее звучали конец и прибор. «Мужской прибор» превращал тело в техническое устройство, которое могло исправно работать, отказывать или требовать проверки специалистом.

В ход шли палка, болт, стручок, хрен, дрын, елда, свайка, дружок. Некоторые слова подчёркивали форму, другие — размер, третьи просто позволяли избежать главного матерного названия.

Дрыном обычно называли нечто особенно крупное. Изначально дрын — длинная тяжёлая палка. Превращение её в анатомическое сравнение было почти неизбежно.

Дружок звучал нежнее. Мужской орган получал отдельную личность, настроение и собственные желания. Он мог подвести хозяина, неожиданно проснуться или, наоборот, отказаться участвовать в мероприятии.

Шуточное выражение двадцать первый палец строилось на простой арифметике: к двадцати пальцам рук и ног добавлялся ещё один. Анатомически сомнительно, зато считать удобно.

Отдельно существовала залупа. Сегодня так обычно называют головку полового члена, но слово значительно старше советской эпохи. Оно связано с глаголом «залупить» — задрать, отогнуть, снять или завернуть верхний слой. Первоначально значение могло относиться к крайней плоти, а затем перешло на открывающуюся под ней часть.

В СССР слово прекрасно продолжало жить: в мужских компаниях, армии, тюрьме, дворовой брани. Оно не было советским изобретением, но ощущалось современниками совершенно своим.

Передок, щёлка и другие женские прелести

Женское тело тоже получило множество названий, хотя большинство из них придумывали и распространяли мужчины.

Сравнительно мягким словом был передок. Им могли назвать женские половые органы или вообще нижнюю переднюю часть тела. Женщина «торговала передком», «жила передком», «давала передок». Орган превращался почти в отдельное имущество, которым можно распоряжаться правильно или неправильно.

Слово щель или щёлка строилось на внешнем сходстве. Из него появилась и мокрощёлка — грубое название женщины, воспринимаемой как сексуально доступная или постоянно возбуждённая.

С этим словом нужно быть осторожным. Оно существовало в разных значениях и не обязательно одинаково широко употреблялось во всех советских регионах. Но в сексуальном жаргоне оно определённо закрепилось как унизительная характеристика женщины.

Использовались слова писька, манда, пилотка, шмонька. Первое могло звучать почти по-детски, второе относилось к обсценной лексике, остальные зависели от среды и местных привычек.

Женскую грудь называли титьками, сиськами, дойками, буферами. «Дойки» особенно ясно показывают отношение говорящего: женское тело сравнивается с телом животного, предназначенным для кормления.

Более современное слово — бампера. Естественно, связано с рапространением автомобилей.

Но грубость не всегда означала неприязнь. Внутри пары слова могли употребляться ласково, шутливо и без намерения унизить. Один и тот же термин в спальне звучал как домашняя шутка, а в уличном разговоре — как оскорбление.

Малафья: почти ласковое название спермы

Малафья — одно из самых выразительных слов советского интимного словаря. Так называли сперму, мужское семя.

Встречались разные формы: малафья, молофья, малофья. Слово жило в частушках, дворовых песнях, деревенской речи и мужском фольклоре. Оно могло звучать грубо, но в нём есть неожиданная мягкость: не технический «эякулят», не прямое матерное слово, а какая-то почти самостоятельная субстанция с собственным именем.

Происхождение связывают с народными формами имени Малахия — Малахей, Малафей. Такие превращения характерны для фольклора: личное имя отрывается от владельца и начинает обозначать предмет, действие или часть тела.

В советской официальной культуре слово, разумеется, отсутствовало. Но отсутствие в газетах не означало отсутствия в языке. Наоборот, именно устные слова часто жили особенно долго, потому что их никто не пытался стандартизировать.

Целка как дефицит: девственность по-советски

Целкой называли и девственную плеву, и девушку, не имевшую сексуального опыта.

Слово происходит от представления о физической целости: девушка считается «целой», пока её тело не было «нарушено» мужчиной. В одном коротком слове спрятана целая система взглядов, в которой девственность принадлежит не столько самой женщине, сколько её будущему мужу, семье и общественной репутации.

Слово существовало задолго до Советского Союза, но в СССР продолжало активно употребляться. Могли спросить: «Она целка?» — имея в виду не характер, чувства или отношения, а состояние определённой части тела.

Более ласково говорили целочка. В зависимости от интонации это могло быть и нежное слово, и сальная мужская оценка.

В жаргоне девственницу иногда называли дефицитом. Вероятно, потому, что найти её считалось трудно, а потерять это качество можно было только один раз. Получался почти идеальный советский каламбур: дефицитная девушка, которую нельзя купить в обычном магазине.

Выражение было далеко не общеупотребительным, но для статьи оно замечательно: экономика дефицита проникла даже в разговоры о девственности.

Давать, ломаться и считаться честной давалкой

Язык сексуальных отношений в СССР был устроен довольно односторонне. Мужчина действовал: брал, ставил, кидал палку, дрючил. Женщина преимущественно давала или не давала.

Отсюда появились давалка, даваха, а также огромное количество слов для женщины, которую считали слишком доступной: гулящая, потаскуха, шалава, мочалка, мокрощёлка.

Для мужчины, имевшего много связей, тоже существовали насмешливые определения, но его поведение чаще воспринималось как достижение. Женщина при тех же обстоятельствах получала репутацию, которая могла сопровождать её годами.

Особенно выразительно словосочетание честная давалка. Так могли назвать женщину, которая вступает в отношения ради удовольствия, но не берёт за это деньги. В мужской картине мира она была распущенной, но по-своему порядочной: давала бесплатно, никого не обманывала, коммерции не разводила.

Женщина могла ломаться — отказываться, медлить, изображать недоступность. Причём говорящий нередко заранее считал, что отказ ненастоящий и женщину просто нужно дольше уговаривать.

Такой язык многое рассказывает о советских представлениях о согласии. Женское «нет» часто воспринималось не как окончательное решение, а как обязательная часть ритуала. Порядочная девушка должна была сопротивляться, даже если мужчина был ей симпатичен. Слишком быстрое согласие немедленно превращало её в давалку.

Дунька Кулакова и секс без партнёра

Для мужской мастурбации существовало знаменитое выражение Дунька Кулакова.

Воображаемая Дунька заменяла женщину, а фамилия прямо указывала на кулак. Мужчина будто бы встречался не с собственной рукой, а с доступной партнёршей, которая всегда рядом, ничего не требует и не рассказывает подругам.

Фраза могла звучать так: «Сегодня опять с Дунькой Кулаковой». И всем было понятно, как прошёл вечер.

Само действие называли дрочить, заниматься онанизмом, реже использовали более образные выражения: дёрнуть гуся, держаться за свайку. Последние варианты относились скорее к армейскому, тюремному или узкому мужскому жаргону и в обычной семье могли быть неизвестны.

Официальное слово онанизм имело медицинский и тревожный оттенок. В старых просветительских текстах мастурбацию могли изображать причиной слабости, нервных расстройств и морального падения. В бытовой речи к ней относились проще: смеялись, придумывали персонажей и старались не попадаться.

Женская мастурбация почти не получила такого же богатого публичного фольклора. Это тоже показательно. Мужская сексуальность считалась естественной и требующей выхода, а женская предпочитала существовать без названия.

Демонстрация, красные дни и регулярное событие

Менструацию называли месячными, делами, красными днями, гостями. Женщина могла сказать, что у неё «эти дни» или что она «не может».

Одним из самых смешных жаргонных названий была демонстрация. Главное советское значение этого слова — праздничное шествие, регулярно проходящее по календарю, с красными флагами и организованными колоннами. Связь с менструацией возникала почти сама собой: тоже регулярно, тоже красное и тоже отменить трудно.

Нельзя утверждать, что вся страна называла месячные демонстрацией. Это было жаргонное слово, понятное в определённых компаниях. Но именно такие выражения показывают, как советская реальность проникала в интимный язык.

Даже тело начинало жить по календарю государственных праздников.

Двигали мебель до утра

В грубом мужском языке сексуальный акт часто описывался как механическая операция. Можно было долбить, дрючить, двигать, вбивать, вставлять, сверлить.

Слово дрючить означало вступать в половую связь, но постепенно стало обозначать любое мучительное давление: начальник дрючит подчинённого, преподаватель дрючит студента, армейский старшина дрючит новобранцев.

То же произошло со многими сексуальными словами. Они вышли из спальни и превратились в язык власти. Если человека «имеют», это не обязательно означает секс. Возможно, его обманывают, унижают или заставляют работать.

Более мягким эвфемизмом было двигать мебель. Если за стеной скрипела кровать, стучал шкаф и тяжело дышали соседи, можно было сделать вид, что люди просто решили переставить обстановку.

Выражение позволяло рассказать о чужой сексуальной жизни с комическим достоинством:

— Что они там полночи делали?

— Мебель двигали.

Все понимали, что шкаф, вероятнее всего, оставался на месте.

Почему советский сексуальный словарь оказался таким грубым

На первый взгляд может показаться, что советские люди говорили о сексе исключительно языком казармы: палки, щели, дойки, передки, долбёжка.

На самом деле рядом существовал и другой язык: любить, быть близкими, спать вместе, жить как муж и жена, встречаться, целоваться, хотеть друг друга. Просто нежные слова хуже попадают в жаргонные словари. Они слишком обычные и не производят такого впечатления, как Дунька Кулакова или божий леденец.

Кроме того, значительная часть известной нам лексики пришла из мужских коллективов: армии, тюрем, заводских общежитий, дворовых компаний. Там сексуальный опыт подтверждал статус, а язык должен был демонстрировать силу, цинизм и отсутствие стеснения.

Женская интимная речь записывалась гораздо реже. Женщины тоже придумывали прозвища, шутки и эвфемизмы, но они оставались внутри близких разговоров и значительно хуже попадали к собирателям жаргона.

Поэтому известный нам словарь описывает не только советский секс. Он показывает, кто имел право громко о нём рассказывать.

Официально сексуальная жизнь в СССР помещалась в несколько стерильных выражений. Неофициально она разрасталась в сотни слов — смешных, грубых, ласковых, жестоких и совершенно непереводимых без объяснений.

Можно было заниматься французской любовью, двигать мебель, кинуть палку, встретиться с Дунькой Кулаковой и вернуться домой, где никто ни о чём не спрашивал.

Потому что секса в Советском Союзе, разумеется, не было.